А здесь – тепло и сухо. Вот окно,
В нем кабель вьется жирною змеей,
Мелькают лампы выстрелами вспышек.
…Она стоит и полусонно дышит,
И отражается лицо ее
В засаленном стекле. Во тьму уперся взгляд.
Ей сорок два. В ней пламя не потухло.
Но со стекла сквозь тьму глядит старуха.
И у нее давно часы стоят.
1987 декабрь
П р о г р е с с
Пыльные, ископаемые грамофоны.
Угрюмые, издергавшиеся графоманы.
Кто был изображением, а кто фоном?
Кого лебедой выкармливали как манной?
Глупые мелодии сползают с иголки,
Изломанные строки дрожат в стакане.
Мудрые исследования гниют на полке,
Бледная лебеда разрывает камень.
…Грамофоны сдают в краеведческие музеи,
Графоманские рукописи сносят в макулатуру.
Детей организованно везут к Колизею,
Дабы привить им некоторую культуру.
Истину нарезали жирною ветчиной.
Всем ежедневно выдают бутерброды.
…Мы бы с этого острова ушли давно,
Да боимся плыть и не знаем брода.
1988 январь
Х Х Х
Желтый автобус по снегу ползет,
Длинный и грустный московский верблюд.
Душу мою беспокойство грызет,
Но я и эти минуты люблю.
Что-то же есть в бесконечном пути.
Если не смысл, то хотя бы мираж.
Правда, пустыню нам не перейти…
Ну а настанет черед помирать -
Что же я вспомню? Заснеженный день?
Бедный верблюдик с отвислой губой,
В сердце таская озябших людей,
Как же мы все-таки схожи с тобой.
Путь наш лежит меж блаженства и зла
И перед нами встают миражи.