Рука простерлась, яростна, жива. А в ней — сухой пергамент, мертвый свиток. Исписан был с изнанки и с лица. И прочитал я: «ПЛАЧ, И СТОН, И ГОРЕ». Что, Мертвое опять увижу море?! Я не избегну своего конца, То знаю! Но зачем опять — о муке? Избави мя от страха и стыда. Я поцелуями украсить руки Возлюбленной хочу! Ее уста Устами заклеймить!.. Я помню, Боже, Что смертен я, что смертна и она. Зачем Ты начертал на бычьей коже О скорби человечьей письмена?! Гром загремел, В округлом медном шлеме Пришелец тяжко на песок ступил. «Ты зверь еще. Ты проклинаешь Время. Ты счастье в лавке за обол купил. Вы, люди, убиваете друг друга. Земля сухая впитывает кровь! От тулова единого мне руки Протянуты — насилье и любовь. Хрипишь, врага ломая, нож — под ребра. И потным животом рабыню мнешь. На злые звезды щуришься недобро. На кремне точишь — снова — ржавый нож!.. Се человек! Я думал, вы другие. Там, в небесах, когда сюда летел… А вы лежите здесь в крови, нагие, Хоть генофонд один у наших тел! Я вычислял прогноз: планета гнева, Планета горя, боли и тоски. О, где равновеликие о, где вы! Сжимаю шлемом гулкие виски. Язычники, отребье обезьяны, Я так люблю, беспомощные, вас, Дерущихся, слепых, поющих, пьяных, Глядящих морем просоленных глаз, Орущих в родах кротких перед смертью С улыбками посмертных чистых лиц, И тянущих из моря рыбу — сетью, И пред кумиром падающих ниц. В вас — в каждом — есть такая зверья сила,