Ни ядом ни мечом не истребить. Хоть мать меня небесная носила, Хочу жену земную полюбить. Хочу войти в горячечное лоно, Исторгнув свет, во тьме звезду зачать, Допрежь рыданий, прежде воплей, стонов, Поставить яркой Радости печать. Воздам сполна за ваши злодеянья, Огнем Содомы ваши поражу, Но посреди звериного страданья От самой светлой радости дрожу: Мужчиной — бить. И женщиной — томиться. Плодом — буравить клещи жарких чресл. Ребенком — от усталости валиться Среди игры. Быть старцем, что воскрес От летаргии. И старухой в черном, С чахоткою меж высохших грудей, Что в пальцах мелет костяные четки, Считая, сколько лет осталось ей. И ветошью обвязанным солдатом, Чья ругань запеклась в проеме уст. И прокаженным нищим. И богатым, Чей дом назавтра будет гол и пуст. И выбежит на ветер он палящий, Под ливни разрушенья и огня, И закричит, что мир ненастоящий, И проклянет небесного меня. Но я люблю вас! Я люблю вас, люди! Тебя, о человек Езекииль. Я улечу. Меня уже не будет, А только обо мне пребудет быль. Еще хлебнете мерзости и мрака, Еще летит по ветру мертвый пух, Но волком станет дикая собака И арфу будет обнимать пастух. И к звездной красоте лицо поднимешь, По жизни плача, странной и чужой, И камень как любимую обнимешь, Поскольку камень наделен душой. И бабье имя дашь звезде лиловой, Поскольку в мире все оживлено Сверкающим веселым горьким Словом, Да будет от меня тебе оно!