его тайком оставив у ворот. Чтоб корни не засохли — их бумагой даритель неизвестный обернул, на ней оставив дарственную надпись: «Дай Бог, чтоб этот благородный лавр наполнил дом ваш светом и друзьями, и вам принес отраду и тепло», — и подпись неразборчивая ниже, мол, ваш читатель. (Кто — не разобрать…) Тот лавр — прижился. Стал мне                                     словно брат. На семь вершков подрос в теченье года. (Видна порода!..) Что еще желать поэту, если есть такой читатель? Солдатов бы подобных полководцам!.. (Хоть мне все время кажется, друзья, что это была женщина — так скромно лежал зеленый лавр возле ворот…) Коль у поэта есть такой читатель — не нужен ему лавровый венок! И если он не очерствел душою и в сердце слез источник не иссяк, кто у него отнимет это право — за свой народ болеть и личной кровью писать стихи о родине больной?.. Он посвящает труд свой — ей одной.

«Если кто-нибудь скажет „люблю“ тебе…»

Если кто-нибудь скажет «люблю» тебе — ты не спеши принимать это сладкое слово в объятья души. Ну за что нас любить — вместе с тем, что мы слышим, чем дышим, что творим каждый день, в чем горим, как в огне, и что пишем?.. Ну за что нас любить — никаких, незначительных, невосхитительных, прозябающих в жизнях растительных?.. Для любви — надо переродиться. Надо много душою трудиться.