— Ты, дед, не тово, не очень-то… Поди, сынки твои — коммунисты да и сам больно разумный. Освободители коня еще в Житних Горах взяли. Им он больше нужен. Расписку дали. Возьмут Москву, не одного — пару возвратят. А я пока и так обойдусь. Будет и нам добро.

— Будет нам добро под самое ребро! — сердито ответил дед. — А для чего тебе тот воз? Где ты его взял? — допытывался старик.

— Как — для чего? В хозяйстве все пригодится. Под Житомиром налетели немцы на цыганский табор… Что там было!.. Смотрю — в стороне лошадка, запряженная в возок, пасется. А меня как раз из плена домой отпустили. Немцы цыган поубивали, а чего же я пешком пойду, коли лошадь есть. На подводе я и добрался до Житних Гор. На возу — перина, ехал, как пан… Скоро и землицу дадут. Хватит, поиздевались, взошло и наше солнце. А я вижу, вы солнцу не рады? — угрожающе спросил он.

Из-под густых нахмуренных бровей с ненавистью смотрел старик на Николая.

— Я сейчас ночи рад… падали не вижу!

— Да за такие слова… — прошипел Николай, оглянулся вокруг и вдруг увидел возле переезда полицая. — Пан полицай! — заорал на всю улицу.

Полицай снял с плеча карабин, подошел важно, бросил Николаю:

— Документы!

— Пан полицай, — сразу сник Николай, — вот он, — показал он пальцем на деда, — непристойные слова… А я — ваш…

— Все, вишь, сейчас наши! Документ давай! — сказал полицай, и его рябое лицо покраснело от гнева.

Николай взял старую засаленную шапку, достал оттуда бумажку и протянул:

— Пожалуйста, пан полицай.

Тот посмотрел, молча размахнулся и ударил Николая в ухо.

— За что?

— Пленный? А кто тебе разрешил добро немецкое растаскивать? Кто, я спрашиваю! Ты что, завоевал его? За тебя кровь проливают, чтоб освободить тебя, а ты чем платишь? Уже подводу трофейную крадешь? Это тебе не при Советах. Я тебе потяну! Вот такие же, как ты, злыдни, в тридцатом году из нашего отцовского двора всё порастаскали, а нас на Соловки сослали!