Кшепшицюльский. Да нет же ж, говору, зачем мне врать, мы же всякий вечер с ними в сибирку играем. Зачем врать?

Глумов. Так! Поберегай, братец, нас! Поберегай! Спасибо тебе...

Рассказчик. Ну, и что он, поверил? Как ты об этом понимаешь?

Кшепшицюльский. Он так головкой покачал. (Показывает.)

Глумов. Как? Так? (Тоже показывает.)

Кшепшицюльский. Да нет же ж... так... (Показывает.)

Рассказчик. Так? (Показывает.)

Все показывают по-разному, обдумывают этот жест и не

замечают, что Иван Тимофеевич сам, собственной персоной,

уже здесь, в комнате.

Кшепшицюльский. Да нет... И еще он сказал...

Глумов. Что?

Кшепшицюльский. "Я еще, может, их самулично навещу", - говорит... (Не закончив фразу, увидел Ивана Тимофеевича.) Прошу бардзо.

Глумов (он опомнился первым). Иван Тимофеевич... ваше благородие... вы?

Рассказчик. Иван Тимофеевич! Господи...

Иван Тимофеевич. Самолично. А что? Заждались?.. Ха-ха! (Благодушно смеется, пожимает им руки.) Будьте здоровы, господа! (Осматривается. Вдруг лицо его омрачилось: где-то в дальнем углу он заприметил книгу.)

Рассказчик (поспешно перехватив взгляд). Нет, Иван Тимофеевич, нет! Это "Всеобщий календарь"! (Подбежав, принес календарь, сует Ивану Тимофеевичу.)

Иван Тимофеевич (берет книгу, внимательно разглядывает). А... да? А я, признаться, книгу было заподозрил.

Глумов. Нет, Иван Тимофеевич, мы уж давно... Давно уж у нас насчет этого...

Иван Тимофеевич. И прекрасно делаете. Книги - что в них! Был бы человек здоров да жил бы в свое удовольствие - чего лучше! Безграмотные-то и никогда книг не читают, а разве не живут?

Рассказчик. Да еще как живут-то! А которые случайно выучатся, сейчас же под суд попадают!

Иван Тимофеевич (благосклонно). Ну, не все! Бывают, которые с умом читают.

Глумов. Все! Все! Ежели не в качестве обвиняемых, так в качестве свидетелей! Помилуйте! Разве сладко свидетелем-то быть?