укутаны большие груди. Бежит упряжка по проталине покрытой смазкой-молофьей но разливается кофЕй на стол дубовый, в дермантине скрипит по креслу «Валентино» шуршит невеста крепдешином в стакан сцежая молоко, А рядом с ними Бог (ух, мина!) подул, вприкуску, блюдце студит. Окно трехслойное, герметик, меня отсiкло от Христа, дыханья, запаха измены рощенных без струи с соска, Извне, из студии темна к стеклу прилипли два мента… пардон — прилипли два листа к окну прилипли. А на них моей рукой написан…счет. Ой, стих: уж если быть собакой — «Хаски» а человеком — «зорро в маске». Он скачет в Город. В Город Гоев царей, рабочих, на охоту: УБИТЬ ХУДОГО КАБАНА! Зачем? Зачем он Землю роет под Дубом вечным, вечный Свин, сын Алехандро и России, он Царь, он Гой, он мой — Мессия… Шел Витя Авин средь осин. Пилат решил: «Кабан хороший! Клыком осину быстро крошит»… «Милый, Отче, Господи, Забрось…» Отзовись, «Мось», милая, на зависть, медленно вращающей спиною, ну На какой же ты конец земли отправилось, море мое? Море из расплавленных до лавы желаний преступленья через счастье, высказанных шумно в скалы славы прибоя от Луны до звезд и свастик (приплыли, здрасте!) на отливе оставляя цепь чаинок! А, то горе, а то — кони, но уплыли мордами об небо и ушами хлопая чтоб на берегУ страдали люди. Ну а эта цепь других, мой рот, чаинок чаек гомон (тоже загалдели)