Полосовал в глухой ночи, — Всем наступает час неумолимой кары: Не околпачат суд, не избегут суда, — Пират, убийца, вор — и молодой и старый — Все будут брошены сюда. Кто из дворца придет, кто из трущобы грязной Всем леденящая рука прикажет: «Встань!» — Чтоб на спину влепить клеймо печати красной, Сожмет ошейником гортань. И только что заря восходит в тусклом дыме, Их океан зовет: «Вставай! Настал черед!» И кажется, что цепь, проснувшаяся с ними, Скрежещет: «Вот и я! Вперед!» Они идут гуськом, и топчутся неспешно, И, разобрав впотьмах лопаты и кирки, Влачат на спинах знак кровавый и кромешный, Безумны, немощны, мерзки. Босые, в колпаках, надвинутых на брови, Со взглядом мертвенным, изнурены с утра, Бьют камни, роют рвы, с рук не смывают крови, — Сегодня, завтра, как вчера… Дождь, солнце, снег, туман не принесут пощады. Июнь или январь — недвижен их удел. Постелью служит им сырой настил дощатый, Отрадой — память мокрых дел. По вечерам, когда надсмотрщики по спискам Все стадо на понтон попарно приведут, Раздавлены вконец, дрожат во мраке склизком, А спины новых палок ждут. Они не видят дня, они не спят ночами, Полумертвы во сне, не дышат по утрам. И все их скотское исхлестано бичами, И все людское душит срам. 3 Тут подвиг низости свидание назначил, Герой и каторжник убежище найдут.