Варфоломеева и нынче ночь возможна: Париж при Карле спал и снова спать залег. Законы все в один вы сложите мешок И в Сену кинете: часы теперь безлунны». О мразь! О байстрюки распутницы-фортуны, Плод случки мерзостной коварства и судьбы! Лишь из-за вас мой стих взлетает на дыбы И сердце гневное в груди моей мятется, Как дуб, что с бурею в лесу глубоком бьется! Покинув дом Банкаль, пошли, таясь в тени, Арно — шакал, Мопа — картежный вор, Морни; При виде тройки той, зловещей и порочной, Колокола церквей, вещая час полночный, Бесплодно силились изобразить набат; «Держи убийц!» — шел крик с июльских баррикад; Проснувшись, призраки былых расправ кровавых Персты направили на хищников лукавых; И песнь Марсельская опять лила с высот Свой боевой призыв: «К оружию, народ!» Но спал Париж. И вот на набережных черных, На черных площадях ряды солдат покорных Возникли; янычар привел своих Рейбель, Экю и водкой в них разжегши бранный хмель; Дюлак своих привел, и Корт — за Эспинасом; И с патронташами, пьянея с каждым часом, Полк за полком идут с угрозою в глазах. Шагают вдоль домов почти что на носках, Бесшумно, медленно… Так в джунглях тигр крадется И, когти выпустя, в добычу вдруг вопьется. И ночь была глуха, и спал Париж — как тот Орел, что в сеть ловца уснувший попадет. Вожди, с сигарами в зубах, рассвета ждали. О, воры, шулера, бандиты! В генерале Убийца скрыт — в любом! На каторгу их всех! В былые дни судья казнил за меньший грех: