Всегда смятение родит у края гроба — И это подвигом зовется. Все бежит, Все рушится, и червь добычу сторожит. И смертный приговор монарших правосудий Здесь над людьми, увы, должны исполнить люди! Убийство ближнего — вот лавры там и тут. Фарсала ль, Гестингс ли, Иена ли — несут Одним триумф, другим — отчаянье разгрома. О ты, Война! Тебя на колеснице грома Безумно жеребцы невидимые мчат. Ужасен был удар. Кровавой бойни ад У всех зажег зрачки — как раскалил железо. С винтовкою Шаспо боролся штуцер Дреза. Дым тучею валил, и тысячи горгон Метнули скрежет свой в кровавый небосклон, — Стальные гаубицы, мортиры, кулеврины; Взметнулись вороны вкруг роковой долины: Им праздник — всякий бой, пир — всякая резня. Кипело бешенство средь дыма и огня, Как будто целый мир в бой погрузился тоже — От трепетных людей до веток, полных дрожи, До праха жаркого равнины роковой. Меняясь натиском, развертывался бой. Там Пруссия была, здесь Франция родная. Одни — с надеждою прощались, умирая, Другие — с радостью постыдною разя; Всех опьяняла кровь, безумием грозя, Но не бежал никто: судьба страны решалась. Зерно каленое по воздуху металось: Картечь горячая хлестала все кругом; Хрипевших раненых давили каблуком; И пушки, грохоча в мучительной надсаде, Бросали по ветру седого дыма пряди. Но в недрах ярости, как благостная весть, Сияли — родина, долг, жертвенность и честь. Вдруг в этом сумраке, где отдаленным эхом Свирепый призрак — смерть встречала пушки смехом,