И совесть грозная велит нам искупить Брюмер и с ним Декабрь, еще одетый тайной, О звездах грезящий в грязи необычайной, — Чтоб ужасы тех дней из памяти изгнать, Велит нам на весы последней гирей встать, Чтоб тот, кто всех давил, предстал бы для вселенной Не жертвой царственной, а падалью презренной! Тогда, о род людской, урок ты обретешь, Тогда презрение в твою вольется дрожь, Тогда пародия придет взамен поэмы, И с омерзением тогда увидим все мы, Что нет трагедии ужасней и гнусней, Чем та, где шествует гиганту вслед пигмей. Он был злодей, и рок так сделал непреложный, Чтоб все ничтожество стяжал он, весь ничтожный; Чтобы вовек ему и ужас и позор Служили цоколем; чтоб роковой сей вор, Чей воровской притон стал троном величавым, Добавил мерзости — в них погрузясь — канавам; Чтоб цезарь, отпугнув зловонием собак, Припадок тошноты вдруг вызвал у клоак! 4 Что Рамильи теперь? Что поле Азинкура И Трафальгар? О них мы только вспомним хмуро. Обида ли — Бленгейм, и скорбь ли — Пуатье? Не скрыто ли Кресси навеки в забытье? Нам Росбах кажется теперь почти успехом. О Франция! Вот где твоим ниспасть доспехам! Седан! Могильный звук! Там оборвалась нить. Отхаркни же его, чтоб навсегда забыть! 5 Равнина страшная! Два стана ждали встречи. Два леса подвижных — сплошь головы и плечи, И сабли, и штыки, и ярость, и напор — Навстречу двинулись, смешались, взор во взор… Крик! Ужас! Пушки там иль катапульты? Злоба