Неистов, яростен, глубокой тайны полн, Как смерч, что башни Фив грядой песчаных волн Покрыл и поглотил, как океан — обломки, — Неукротимый дух, сметающий потемки, — Томится и живет заботою иной, Чем льстить в полночной мгле, беззвездной и глухой, Толпе — чудовищу, сидящему в засаде С проклятой тайною в непостижимом взгляде. Испуган бурею бунтующий колосс; И не от ладана у сфинкса вздернут нос. Лишь правда — фимиам суровый и несладкий, Которым мы кадим перед толпой-загадкой, Чья грудь, которая за брюхом не видна, И гневом праведным и алчностью полна. О, люди! Свет и тьма! Бездонных душ смятенье! Порою и толпа способна на горенье, Но, сирота судеб, она сама собой, Едва лишь свистнет вихрь, изменит облик свой, И, пав в навоз клоак с сияющей вершины, Предстанет Жанна д'Арк в наряде Мессалины. Когда на рострах Гракх разгневанно встает Иль Кинегир суда бегущие грызет; Когда у Фермопил с ордою азиатов Дерутся Леонид и триста спартиатов; Когда союзный Швиц, дубину в руки взяв, Смиряет Габсбургов высокомерный нрав; Когда, чтоб путь открыть, бросается на пики Бесстрашный Винкельрид, надменный и великий; Когда Манин воззвал — и открывает зев Сонливец бронзовый, венецианский лев; Когда вступают в бой солдаты Вашингтона; Когда рычит в горах Пелайо разъяренно; Когда, разгромленный крестьянином в бою, Лотрек или Тальбот бежит в страну свою; Когда восходят, бич монаха-лицемера, Гарибальдийцы — рать воителей Гомера —