Рассеивает мрак, а чернь глазеет жадно, Как мучатся Христос, Зенон, иль Аристид, Иль Бруно, иль Колумб, и плюнуть в них спешит. Народ избрал себе супругою идею, И сделал чернь террор наложницей своею. Незыблем выбор мой: я славлю идеал. Народ сменить февраль вантозом пожелал, Он стал республикой, он правит, он решает, А чернь Тибериев венками украшает. Я за республику, не нужен цезарь мне. Квадрига милости не просит у коней. Закон превыше Всех; пусть буря гневно ропщет — Его не повалить; над будущностью общей Ни Одному, ни Всем не властвовать вовек. Народ — король страны, но каждый человек — Хозяин сам себе. Таков закон извечный. Как! Мной повелевать захочет первый встречный? А если завтра он на выборах слепых Задумает меня лишить свобод моих? Ну нет! Над принципом порой толпа глумится, Но вал уляжется и пена разлетится — И право над волной поднимется опять. Кто смел вообразить, что вправе он попрать Мои права? Что я считать законом буду Чужие низости иль вздорную причуду? Что сяду я в тюрьму, раз в одиночке он? Что в цепи стать звеном я буду принужден, Коль сделаться толпе угодно кандалами? Что должен гнуться дуб вослед за камышами? О, человек толпы! Поговорим о нем — О жадном буржуа, о мужике тупом. Он революцию то славой осеняет, То преступлением кровавым загрязняет; Но, как на маляра могучая стена, Взирает на него с презрением она. Им переполнены Коринф, и Экбатана, И Рим, и Карфаген; он схож с водой фонтана,