Я начал свой рассказ про грозный год страданий,

И, опершись на стол, я полон колебаний.

Могу ли все сказать? И продолжать ли мне?

О, Франция! Звезда померкла в вышине!

Я чувствую, как стыд мне сердце заливает…

Смертельная тоска. Чума чуму сменяет.

Что ж! Будем продолжать Историю, друзья!

Наш век перед судом. И здесь свидетель я.

СЕДАН

1 Тулон — пустяк; зато Седан! Паяц трагичный, За горло схваченный рукой судьбы логичной, Раб собственных злодейств, вдруг увидал в глаза, Что стала им играть, как пешкою, гроза, И рухнул в глубину бездонного позора, И неотступный блеск карающего взора, Свидетеля убийств, последовал за ним. Вчера еще тиран, сегодня призрак, дым, Он богом брошен был вглубь черного провала, Каких история дрожащая не знала, И поглотил его зловещей бездны зев. Все предсказания превысил божий гнев. Однажды этот шут сказал: «Надев порфиру, Не ужас я внушил, а лишь презренье миру» Когда же стану я властителем земли? Пред дядею моим дрожали короли. Маренго я не знал, но знал денек брюмера. Макиавелли ум или мечту Гомера Мой дядюшка умел в жизнь воплощать равно. Мне хватит первого. Мне Галифе давно Принес присягу. Мне верны Морни, Девьенны, Руэры. Я не взял ни Дрездена, ни Вены, Ни Рима, ни Москвы, — что ж, надо взять скорей. Я флаг андреевский сгоню со всех морей И заберу себе владенья Альбиона. Вор — прозябает лишь без мирового трона.