Что же, однако, меня испугало? Мать, продающая дочь, Не ужасает нас… так почему же?.. Нет, не поверю я!.. изверг, злодей! Хуже убийства, предательства хуже… Хуже-то хуже, да легче, верней, Да и понятней. В наш век утонченный Изверги водятся только в лесах. Это не изверг, а фат современный — Фат устарелый, без места, в долгах. Что ж ему делать? Другого закона, Кроме дендизма, он в жизни не знал, Жил человеком хорошего тона И умереть им желал. Поздно привык он ложиться, Поздно привык он вставать, Кушая кофе, помадиться, бриться, Ногти точить и усы завивать; Час или два перед тонким обедом Невский проспект шлифовать. Смолоду был он лихим сердцеедом: Долго ли денег достать? С шиком оделся, приставил лорнетку К левому глазу, прищурил другой, Мигом пленил пожилую кокетку, И полилось ему счастье рекой. Сладки трофеи нетрудной победы — Кровные лошади, повар француз… Боже! какие давал он обеды — Роскошь, изящество, вкус! Подлая сволочь глотала их жадно. Подлая сволочь?.. о нет! Всё, что богато, чиновно, парадно, Кушало с чувством и с толком обед, Мы за здоровье хозяина пили, Мы целовалися с ним, Правда, что слухи до нас доходили… Что нам до слухов — и верить ли им? Старый газетчик, в порыве усердия, Так отзывался о нем: «Друг справедливости! жрец милосердия!» — То вдруг облаял потом, — Верь, чему хочешь! Мы в нем не заметили