Двадцать миллионов! Двадцать! Ложитесь! Вымрите!.. Только одна, осипшим голосом, сумасшедшие проклятия метелями меля, рек, дорог снеговые волосы ветром рвя, рыдает земля. Хлеба! Хлебушка! Хлебца! Сам смотрящий смерть воочию, еле едящий, только б не сдох, — тянет город руку рабочую горстью сухих крох. «Хлеба! Хлебушка! Хлебца!» Радио ревет за все границы. И в ответ за нелепицей нелепица сыплется в газетные страницы. «Лондон. Банкет. Присутствие короля и королевы. Жрущих — не вместишь в раззолоченные хлевы». Будьте прокляты! Пусть за вашей головою ве́нчанной из колоний дикари придут, питаемые человечиной! Пусть горят над королевством бунтов зарева! Пусть столицы ваши будут выжжены дотла! Пусть из наследников, из наследниц варево варится в коронах-котлах! «Париж. Собрались парламентарии. Доклад о голоде. Фритиоф Нансен С улыбкой слушали. Будто соловьиные арии. Будто те́нора слушали в модном романсе». Будьте прокляты! Пусть вовеки вам не слышать речи человечьей! Пролетарий французский! Эй, стягивай петлею вместо речи