Гранат, картечи, бомб, сквозь вьюгу, лился сплав, И гренадерский полк, впервые испытав, Что значит дрожь, шагал, дыша в усы седые. Снежило без конца. Свистали ветры злые. По гололедице ступая босиком, Без хлеба люди шли в краю для них чужом. То не были войска, то не были солдаты, То призрак был толпы, какой-то сон заклятый, В тумане шествие безжизненных теней, И одиночество, час от часу страшней, Являлось всюду им, как фурия немая… Безмолвный небосвод, сугробы насыпая, Огромной армии огромный саван шил — И близкой смерти час людей разъединил. Где ж, наконец, предел настанет царству стужи? И царь и север — два врага, но север хуже. Орудья побросав, лафеты стали жечь. Кто лег, тот умирал. Утратив мысль и речь, От зева снежного бежали без оглядки, И было б ясно всем, кто сосчитал бы складки Сугробов, что полки в них опочили сном. О, Ганнибала смерть! Атиллы злой разгром! Бегущих, раненых, носилок, фур кровавый Затор происходил у каждой переправы. Ложился спать весь полк, вставал всего лишь взвод. Ней, потеряв войска, едва нашел исход Из плена русского, отдав часы казаку. Тревога что ни ночь: к ружью! на штурм! в атаку! И призраки брались за ружья, и на них, При криках коршунов, как стая птиц степных, Летела конница монголов полудиких, Обрушивался вихрь чудовищ темноликих. Так гибли армии бесследно по ночам, И император сам все это видел — сам, Подобно дереву, что обрекли секире. К титану, с кем никто не смел сравняться в мире,