Чуть дунет ветр, и я увижу, как повисли На всех ветвях дерев их сбивчивые мысли. Творец, единственный свидетель тайных дел, Творец, который все живущее согрел Сокрытым пламенем, он знает: неслучайно Я всюду чувствую биенье жизни тайной И слышу в сумраке и смех и голоса Чудовищных дубов, разросшихся в леса. * * * Когда все вишни мы доели. Она насупилась в углу. — Я предпочла бы карамели. Как надоел мне твой Сен-Клу! Еще бы — жажда! Пару ягод Как тут не съесть? Но погляди: Я, верно, не отмою за год Ни рта, ни пальцев! Уходи! — Под колотушки и угрозы Я слушал эту дребедень. Июнь! Июнь! Лучи и розы! Поет лазурь, и молкнет тень. Прелестную смиряя буку, Сквозь град попреков и острот, Я ей обтер цветами руку И поцелуем — алый рот.

ИСКУПЛЕНИЕ

I

Снежило. Сражены победою своею, Французские орлы впервые гнули шею. Он отступал — о, сон ужасный наяву! — Оставив позади пылавшую Москву. Снежило. Вся зима обрушилась лавиной. Равнина белая — за белою равниной. Давно ли армия, теперь — толпа бродяг, У нее не знавшая, где вождь ее, где стяг, Где силы главные, где правый фланг, где левый… Снежило. Раненым служило кровлей чрево Издохших лошадей. У входа в пустоту Биваков брошенных виднелись на посту Горнисты мертвые, застыв виденьем белым, И ртом примерзшие к рожкам обледенелым.