Напрасно я нос задирал к потолку, с приятцей отдавшись мыслишкам, что скоро прикончат меня —                                                 потому, что знаю я многое слишком. В Гонконге я сам нарывался на нож, я лез во Вьетнаме под пули. Погибнуть мне было давно невтерпёж, да что-то со смертью тянули. И я пребывал унизительно жив под разными пулями-дурами. Мурыжили,                  съесть по кусочкам решив, а вот убивать и не думали. Постыдно целёхонек,                                      шрамами битв не очень-то я изукрашен. Наверно, не зря ещё я не убит — не слишком я мудростью страшен. И горькая мысль у меня отняла остатки зазнайства былого — отстали поступки мои от ума, отстало от опыта слово. Как таинство жизни за хвост ни хватай — выскальзывает из ладоней. Чем больше мы знаем поверхностных тайн, тем главная тайна бездонней. Мы столькое сами на дне погребли. Познания бездна проклятая такие засасывала корабли, такие державы проглатывала! И я растерялся на шаре земном от явной нехватки таланта, себя ощущая, как будто бы гном, раздавленный ношей Атланта. Наверное, так растерялся Колумб с командой отпетой, трактирной, по крови под парусом двигаясь в глубь насмешливой тайны всемирной…

A у меня не было никакой команды.

Я был единственный русский на всей территории Санто-Доминго, когда стоял у конвейера в аэропорту и ждал свой чемодан. Наконец он появился. Он выглядел, как индеец после пытки конкистадоров. Бока были искромсаны, внутренности вываливались наружу.