были телохранительницами со мной.Парики из Тайваня, зады и нарядывызывали восторг босяков у пивной.Здесь агрессия бедности сразу исчезла —лишь дралась детвора, шоколадно гола,и калека в лохмотьях поднёс мне «жервесу» мне поверив, что я не чумной, — из горла.Здесь охотно снимались, в лачуги не прячась,и в карманы не лезли, и нож не грозил.Я был гость, а со мной «дос буэнас мучачас» и никто у меня ничего не просил.Мамы были строги, несмотря на субботу,поднимали детишек, игравших в пыли,и внушали со вздохом: «Пора на работу…»,и детишки опять попрошайничать шли.А на жалком заборе, сиявшем победно,как реклама портняжной, где смокинги шьют,хорохорился драный плакат: «Всё для бедных!» —и на нём толстомордый предвыборный шут.Я спросил у одной из наяд: «Что за рыло?»,а она усмехнулась мне, как чудаку,губы пальцем, прилипшим к помаде, прикрылаи шепнула мне странное слово: «Фуку!»Я спросил осторожно: «Фуку — это имя?»,а она, убедившись, что я — обормот,хохоча, заиграла боками тугимии лукаво ответила: «Наоборот!»И все нищие разом, зубами из сталии беззубыми ртами грозя чужаку,повернулись к плакату и захохотали,повторяя, как дуя на свечку: «Фуку!»И поёжился шут на плакате — из шайкипрочих рыл, обещающих всем чудеса,рыл, которые словно с ножом попрошайкиу голодных вытягивают голоса.Эти рыла, размноженные всезаборно,ордена из народного голода льют,из народного голода делают бомбы,
