— Воля ваша, — свистящим шепотом ответил Михей Захарыч.

— Я больше квартиры держать не стану, — дорого… Устроюсь в комнате. Долг платить надо, и денет нет… Где ж я возьму?! Обидеть тех за кого я плачу, — это выше сил моих… Это последнее дело…

— Воля ваша, — едва слышно прошептал Михей Захарыч.

— Я тебе, Михеюшка, конечно, дам на дорогу… А вещи свои — обстановку, лабораторию — я распродам… Ты понемногу укладывайся.

— Воля… воля… — начал было Михей Захарыч, но вдруг закрыл лицо руками и быстро вышел из комнаты.

Прошло несколько дней. Михей Захарыч бродил, как говорится, чернее тучи. Он считал себя глубоко обиженным, ничего не хотел принимать в расчет и не находил оправданий для своего барина.

«Отказал… Не пожалел, — думалось ему непрестанно. — Тридцать дет прожили, и вдруг — отказал. Тех жалеет… А его, Михея, отправляет без всякого сожаления… Отказал из-за племянника, из-за долга… И что такое долг?! Разве можно обижать так человека?»

Михей Захарыч не хотел даже смотреть на барина, не хотел с ним разговаривать; он все что-то собирал, укладывал, громко двигал мебелью и сундуками.

Андрей Иванович то и дело обращался к нему и говорил тихо, деликатно, стараясь его успокоить и рам влечь.

— Не горюй, Захарыч, голубчик, мы скоро с тобой опять свидимся и, может, заживем по-старому… Пойдем-ка завтра со мной, — я тут комнату себе присмотрел.

«Пусть, пусть мается по комнатам. Он еще не живал. Ничего, пусть попробует. Не раз насидится в грязи, холодный и голодный», — сердито думал Михей Захарыч.

— Из вещей, Михеюшка, я оставлю себе самые необходимые… Остальные все продам.

«Пусть продает, — мелькало в голове обиженного старика. — Пусть. И лучше будет… Все равно все пропадет, растащат все… Чужие слуги — не я, дрожать над каждой вещью не станут…»