всеобщее: и живописцем пеней

он был всю жизнь, и плач водил рукой.

Покровом был чудесным скорби алой

на горестных губах, когда почти

в улыбку обращалась боль, прости,

что ангельским Семи Свечам нимало

здесь не открылось, хоть века свети.

x x x

Но несравненной ветвью в тишине

Бог, дерево, созреет в той стране,

где весть благую - летнюю - однажды

услышат в шумных кронах, там, где каждый

так одинок, как выпало и мне.

Ведь одинокому открыт Господь,

и многим одиноким не щепоть

а пригоршни. Лишь одиночке - горе.

У каждого - свой Бог. Но станет вскоре

понятно всем (и мне - в их хоре),

что в бесконечном разговоре,

наитьях, плаче, строгом споре,

в явленном бытии-просторе

_единый_ волен Бог волной.

И вот последний гимн земной

в пророке, в старце, в духовидце:

Плодами Бог укоренится,

крушите звонницы - молиться

пристало в час, когда в пшенице

безмолвие встает стеной.

Плодами Бог укоренится.

Тобой и мной.

x x x

Не верю, что ничтожной смерти яд,

пусть каждый день над нами торжествуя,

что он несет тщеты и тягот ад.

Не верю, что он чем-нибудь чреват;

есть время строить мне, еще живу я:

роз долговечнее, кровь - вечный сад.

Мой глубже смысл, чем наши игры в страх,

где смерть сама себе чума и пир.

Я - весь тот мир,

где ей упасть во прах.

....Как в тех

монахах - смерть глазеет из прорех;

ушли, вернулись, напугали всех,

кто впрямь боится их, друг с другом схожих,

их двое, десять, сотни? без помех

сухих, знакомых, вялых, желтых рук

вблизи мы видим мертвенный развод

вот, вот:

пустой рукав и никого вокруг.

x x x

Как быть, когда умру я, Боже?

Кувшин Твой (я разбит - и что же?)