- Пьет, дай бог ему здоровья!

Наступил канун троицы, праздника отца, сына и святого духа, уместившихся в едином слове "бог".

Отец Виталий пил четвертый день, перемещаясь время от времени с церковного двора к себе домой и обратно.

Местные богомолки готовились к празднику, украшали иконы березовыми ветками, посыпали вымытые полы душистым чебрецом, поглядывали на божий храм, чертыхаясь и крестясь.

А церковь, выхваляясь крестами, стояла немая, безлюдная, запертая на висячий замок. С белой стены над папертью Христос благословлял поднятым перстом расплескавшуюся вокруг фиолетовую пену сирени.

Бабка Аглая, глухая, тощая, одетая во все черное, известная на селе пристрастием к богу и к скандалам, взывала к нарисованному Христу:

- Господи, сделай чудо! Пущай этот пьяница на праздник очухается и послужит православным людям один день, а там, сукин сын, пусть пьет, хоть околеет.

Босой, облупленный Иисус, иссеченный дождями и зноем, с беспомощным сожалением смотрел мимо черной бабки.

Но, чудо, какого уже не ожидала ни одна крещеная душа на селе, свершилось.

В конце дня внушительно и неопровержимо возвестил о себе большой колокол и за ним затренькали, заверещали маленькие, выговаривая наперебой:

- Аль, забыли? Мы-то целы! Мы-то тут!

Вспугнутые голуби сизо-белой рябью трепетали над колокольней, старухи, не попадая от радости в рукава, натягивали сатиновые праздничные кофты. И вместе с ликующим перезвоном по селу прокатилось:

- Новый батюшка приехал!

В этих-то словах и была отставка отца Виталия. С этим-то и не мог он смириться.

...Две недели, как отошла троица. Выбросили из святых углов поникшие ветки, вымели затоптанную траву, а отставной поп все пил и пил от непрощенной обиды.

Как ни журила его церковная сторожиха, как ни срамила на людях бабка Аглая, все равно ранним утром отец Виталий просыпался в церковных лопухах.