Вытерев рукавом покрасневший от холода нос, Митька привычным жестом — локтями — поддернул штаны и, обшарив меня своими быстрыми, плутоватыми глазами, спросил:

— Куда это ты так рано?

— Лешку нашего сегодня на фронт провожаем, — сообщил я ему.

— Так сразу и на фронт? — усомнился он, сузив глаза и моргая опаленными ресницами: Митька курил.

— А что?

— Еще, брат, надо подучиться.

— Чему учиться? Что он, стрелять не умеет? Много ты понимаешь, — обиделся я и пошел прочь. — Скажи в школе, что я сегодня не приду.

— А сегодня занятий не будет, — радостно объявил Митька. — Школу закрыли.

Я не поверил его словам.

— Почему?

— Учителя уже уехали. Фронт приближается.

— И ты радуешься?

Митька не зная, что ответить, насупясь, выпалил:

— Дурак.

— Сам ты дурак.

Мы разошлись.

3

Когда я вернулся домой, там уже сидели кое-кто из соседей и Лешкина одноклассница — Маша. В мирное время проводы в армию — веселье на весь поселок, а теперь все молчали и лишь изредка тихо переговаривались между собой. И тут впервые у меня по-настоящему защемило сердце: я почувствовал, что действительно приближается что-то большое, тяжелое, неотвратимое. Из головы не выходили Митькины слова: «Школу закрыли». Как же теперь без школы? И Лешка уходит… Стало мне как-то одиноко, сиротливо. Я протиснулся к Лешке, уткнулся ему в грудь головой и заплакал.

Лешка растерялся, не зная, что со мной делать.

— Ну, а ты, ты-то... — теребил он меня. — Вот уж от кого не ожидал, — Он старался улыбнуться, но не мог, губы у него дрожали, и в голосе тоже слышались слезы. — Перестань, такой большой…