Мне стало стыдно за свою слабость, я быстро вытер глаза, проговорил:

— Это я так.

В это время вошла бабка Марина. Она, правда, была не совсем бабка, а только так, прикидывалась старушкой: ходила медленно, набожно скрестив руки и склонив голову, и все вздыхала да крестилась. Зевнет и тут же непременно перекрестит рот, а как икнет, так обязательно скажет:

— Ох, господи, кто ж это меня вспоминает?

На лице у нее ни единой морщинки, щеки розовые, лоснящиеся. Губы тонкие, плотно сжаты. В белом платочке она выглядела совсем молодо.

Бабку Марину никто из соседей не любил, все знали, что она очень хитрая и жадная.

Она посмотрела на Лешку, покачала с самым сокрушительным видом головой и прошептала:

— Собираешься?.. Ох, детка, детка!.. — она обернулась к маме: — Куда ж они пойду-ут? И дождь, и грязь, и холод, и голод…

Мама начала плакать.

— Да ты, деточка, хоть вперед-то не лезь, — опять обратилась бабка к Лешке.

— Да не говорите вы глупостей, — отмахнулся он, еле сдерживая себя.

— Ты сердишься: молодой, не знаешь в жизни ничего хорошего… Жить бы только, — она вытерла концом платка глаза, хотя они были совсем сухие, и снова обернулась к маме: — Я уж бога молю, чтоб он окружал скорее, чи што, хоть бы дети дома остались… — Он — это значило «немец».

Лешка не выдержал.

— Как вы смеете? Уходите сейчас же отсюда…

Бабка Марина, оторопев, быстро отступила к двери и уже оттуда, глядя на маму, обидчиво проговорила:

— Вырастила… Кормилец называется. Этот накормит, жди, — и она скрылась за дверью.

— Ну что ж, пора? — произнес Лешка, ни на кого не глядя. — Время. — Он подошел к матери. — До свиданья, мама.

Мама обняла Лешку и громко заплакала причитая.

Лешка очень не любил этого. Он, хмурясь, усадил маму на стул и стал уговаривать: