Собственно, назвать это танцем можно с большим трудом. Они не танцевали в общепринятом смысле этого слова. Их гибкие тела бились в судороге, переплетались друг с другом и со спазматическим пением саксофона, и весь этот непонятный клубок из музыки и человеческих тел внезапно завивался в тугую спираль и взмывал вверх, сквозь облака табачного дыма. Они затягивали в свой водоворот неправдоподобных движений, заставляя цепенеть - должно быть, так когда-то колебались волосы на голове медузы Горгоны. Они, сливающиеся с музыкой, не были больше людьми, и водянистые слезы сочувственной зависти ползли по моим щекам, падая в пластиковый стаканчик со спиртом.

А потом праздник закончился, девушки сняли танцевальные костюмы, облачились в свою обычную одежду, довольно потрепанную и старомодную, и спустились в метро. Я сидел на скамейке напротив, мозг грохотал от боли, как чугунный колокол, и мне было чертовски грустно оттого, что они вынуждены пребывать здесь, в неведомо куда мчащемся вагоне, прижавшись друг к другу, словно от гигантского давления снаружи их тесного мирка. Хотелось подойти к ним и что-то сказать - я и сам не знал, что именно, но было уже поздно, тоннель проглотил меня и последнее, что мне удается вспомнить - это чувство падения в бескрайний черный колодец и стук колес, все усиливающийся и усиливающийся. Его ритм креп, а летящие во все стороны хаотические звуки стремительно слипались вместе, сначала в маленькие скользкие комки, затем во все более и более четкие структуры. Hаконец, из образовавшегося звукового пространства начала проступать, раздирая покровы, новая мелодия, ледяная и вселяющая ужас. Я посмотрел ей в лицо, качнулся и исчез.

Проснулся я, разумеется, в обезьяннике на Чкаловской, без кошелька, но зато с синяком под глазом. Очень стыдно.

* * *

14 ноября 1999 г.

Сомнений нет - я теряю слух. Вот уже более месяца я пытаюсь убедить себя в обратном - все тщетно.