— Как бы наш четвертый попутчик не остался без чая, — покачал головой Пряхин, размешивая сахар в стакане.

— Странный товарищ, — усмехнулся Семён Гостинцев. — Платит за место в купированном вагоне, а едет неизвестно где.

— Ладно, это его дело. Давайте укладываться, скубенты. Предлагаю погасить общий свет. Желающие читать пусть пользуются персональными лампочками; свежими газетами могу ссудить я. Кроме того, есть занимательная книженция. — На стол была выброшена пачка газет и какая-то книжка.

— Завтра почитаем, Иван Александрович. Спать так спать, мы с Костей рановато поднялись сегодня…

— Вчера, а не сегодня, — поправил Пряхин и постучал ногтем о крышку своих массивных часов, выкладывая их на столик. — Мы отчалили в девятнадцать двадцать по московскому времени. По московскому, скубенты!

Полюбившееся словечко он умудрился почти пропеть, особенно растянув последнюю букву. Потом, аккуратно задвинув под столик ботинки, полез на своё место.

Сон в поезде приходит незаметно, крадучись — убаюкивая покачиванием вагона, колдуя постукиванием колёс и тоненьким, музыкальным позваниванием неубранных проводницей стаканов.

Утром первым проснулся Гостинцев. Посмотрев на розовеющую лысину соседа по верхнему этажу, покосился вниз. Не довольствуясь этим, повернулся на бок, свесил голову.

Свободное с вечера нижнее место было занято.

Пассажир, укрытый казенным байковым одеялом, спал. Сверху Семёну было видно только ухо его да не стриженный давно затылок. На столике рядом с часами горного инженера лежали упомянутая вчера книжка и газеты, пачка «Беломорканала» и коробка спичек на ней. Составленные рядом у двери кирзовые сапоги были накрыты портянками. Обувь словно стыдилась, прятала рыжину — память о далёких, трудных дорогах. Видывал виды и брезентовый дождевик, повешенный рядом со щегольским плащом Пряхина.