Собака, не выдержав, жалобно и надсадно завыла, чувствуя неладное. Но охотник ничего не слышал и не видел, кроме сверкающих у него в глазах золотых червонцев, в которые превращался каждый самородочек, ложившийся в кисет. А когда уж совсем стемнело и силы оставили его, он вылез из воды и в изнеможении рухнул на снег, застонал от боли.

- Черня, заколею тут! - натужно выдавил из себя.

Он весь промок, одежда залубенела, схваченная вечерним заморозком, тело бил озноб.

"Пропаду", - устало и безразлично подумал о себе как о ком-то постороннем.

Но не было сил подняться. Ни рукой, ни ногой не мог пошевелить. Собака вцепилась зубами в его обледеневшие ичиги и стала остервенело рвать и грызть их, пытаясь поднять хозяина.

- Золото... - прохрипел он.

Это, должно быть, окончательно взбесило собаку. Она впилась зубами ему в ладонь.

- Черня!..

Глухо вскрикнув от боли, охотник перевернулся на бок, потом опять лег на живот и тяжело поднялся на четвереньки. Собака поторапливала сердитым лаем.

Встав на ноги, он опять чуть не свалился, потянувшись за понягой. Долго не мог забросить за плечо ружье.

- Черня, мы с тобой миллионщики! - объявил охотник собаке, но уже без особой радости. - Золота тут - прорва...

И замер, недоговорив, сорвал с плеча ружье. Перед ним маячила фигура человека у сугроба.

- Ты кто?

Видение тотчас исчезло, стертое темнотой.

- Кому тут быть об эту пору, - виновато пробормотал он, поворачивая к изгори, с которой спустился к ручью.

Согру в потемках не перейдешь - водой вся взялась.

- Тут заночуем, Черня.

Сбитая с толку собака покорно ковыляла следом. На взгорке охотник выбрал место поудобнее, снял понягу и ружье, наломал сухих сучьев, надрал ножом коры с сухой березы, разжег костер. А когда огонь окреп и весело захрустел смольем, занялись толстые полешки, обдавая живительным теплом, охотника опять горячей волной захлестнула шальная радость.