Все. Кончилось. Сдохло. Завыть бы в голос - люди скажут - с ума сошла. Даже горькую выпить не с кем. Домой, в логово, лапу сосать. Какое такси денег в обрез осталось. Троллейбусом, дорогая моя, троллейбусом. И зонтик забыла - ну что тут скажешь. Дура. Для Маргариты Сергеевны сегодня был очевидно неудачный день. Она вымокла до нитки под дождем, едва не задохнулась в троллейбусе, ей отдавили ноги, попытались разрезать сумку, и в довершение радости какой-то юный паразит уступил место у окна под эгидой "Садитесь, бабушка!". Хорошо, хоть никто не бросился успокаивать - видимо слезы приняли за капли воды с волос. Как ей удалось дойти до подъезда - один бог знает. В почтовый ящик заглянула на автомате - два письма в сумочку, потом, все потом... По лестнице вверх, цепляясь за перила, с третьей попытки открыла дверь, швырнула туфли в беззащитную стену - и ничком на постель, рыдать дальше. Маргарита Сергеевна и не заметила, как уснула от слез.
... Одна по черной лестнице, ни огня кругом, и плачет ребенок... Протяжно, надрывно, горько. Пусть прекратит кричать, не могу, не могу, замолчи!... Умолкни, холера! - Маргарита Сергеевна скинула на пол голодную кошку, потянулась сладко - во все роскошное - до сих пор! - тело и проснулась. Было два часа дня, глаза опухли, рука затекла, но жизнь кажется стала налаживаться. Уехал. Да больно, да страшно, но не век же ему со мной маяться. А в квартире гадюшник - хуже чем у Алены (лучшей подруги-художницы, редкостной, надо сказать, неряхи). В душ, кофе - и вперед! К пяти часам квартира стала походить на прежнее уютное гнездышко. Посуда блестела, парадные чашки вернулись в сервант, полы были пропылесосены и даже злодейка-кошка прощена, накормлена и обласкана. Маргарита Сергеевна позволила себе расслабиться и выкурить сигаретку бросив курить лет десять назад, она до сих пор иногда позволяла себе насладиться тонкими коричневыми пахитосками "MORE" - не табаку ради, но забавы для.