Царь крякнул:

-- Важно! А треуголку? -- Он сорвал с Меншикова треуголку и подбросил вверх.

-- И--иых! -- Казак рубанул саблей, но промахнулся. Треуголка приземлилась на

клумбу.

Меншиков было кинулся к ней, но казак опередил. Он подбежал первым и одним

ударом рассек шапку напополам.

-- Молодец, казак! -- похвалил царь.

-- Жаль, рано подкинули, Ваше Величество. Я бы ее навскидку растерзал!

Меншиков насупился:

-- Напрасно вы, мин херц, всякому мужичью над княжеским платьем позволяете

глумиться. Так и до бунта недалеко.

-- Молчи, Алексашка! -- гаркнул царь и повернулся к казаку. -- Скажи мне,

братец, где такие сабли исправные куют?

-- В Дамаске, государь. Мы взапрошлом годе с братвой сирийский караван

отбили. Сидим, енто значить, аккурат, у дороги за кустами. В засаде,

значить, сидим. Салом закусываем. Ан чу -- скачуть по дороге велбрюды,

промеж горбов купцов насажено! Сидят басурманы на мешках с добром, изюм

жруть. Мы с кустов как повыскочим и купцов басурманских с велбрюдов

посымали! Мешки вспороли -- а там сабли!.. Пользуемся таперича.

-- Ишь ты! -- восхитился царь. -- Даром, что басурманы, а сабли делают

искуснее, чем наши. Незазорно бы у них поучиться. Напомни мне, Алексашка,

при случае.

Меншиков щелкнул каблуками и повернулся к казакам:

-- Хорош, мужичье, брехать! Царю некогда! Показывай, чего привезли.

Казаки подошли к телеге и стащили с нее дерюгу. Под дерюгой сидели два

арапчонка лет семи отроду. Они жались друг к другу и стучали зубами от

холода.

-- Прими, государь! Гостинец от верного казацкого сердца. Мы папуасов

словили и порешили всею братвою тебе, твое величество, приподнести.

Слыхали мы, что папуасы нужны по бокам кареты ставить, али трон для

сурьезности окружать.