Стремление моего отца сойтись с латиноамериканцем вскоре увенчалось успехом. Повод для визита был очень прост: воспоминания отца о родине Антониу были ярки и эмоциональны, а ученый, конечно, был тронут присутствием в отдаленном от мира сибирском селе человека, видавшего Буэнос-Айрес, Мар-дель-Плата и чуть не ограбленного в квартале Бальванера. Отец немного владел испанским, Антониу прекрасно говорил по русски и неизбежное знакомство состоялось. Отец не смог выдержать моего умоляющего взгляда и взял меня с собой, на зависть всей детворе, да и взрослых обитателей Hиколаевского, пожалуй, тоже. Домохозяйка, холодно встретившая нас поначалу, заметив живой интерес своего постояльца к приезжему капитану, оттаяла и даже одарила меня улыбкой, а мужчинам выставила на деревянный некрашенный стол бутыль сибирского самогона, всю прелесть которого я понимаю только сейчас, спустя много лет. Тогда же меня покоробило заметное стремление заморского ученого предаться пьянству в компании блестящего капитана дальнего плавания. Слово за слово, мужчины разговорились. Я тихонько сидел подле окна, из которого сквозила мартовская стужа и старательно ловил каждое слово беседы. Антониу с улыбкой выслушивал рассказы моего отца о рейсах на его родину, приглаживал буйные волосы на голове и с мягким акцентом отвечал на расспросы о нынешнем состоянии дел в республике, о пампе, арауканских индейцах и прочих, столь волнующих мое сердце, местах и событиях. Hеприметно за теплой беседой опорожнялась и бутыль на столе. Спустя два часа Антониу с отцом затянули латиноамериканскую песню, я же, не зная слов, лишь подхватывал протяжные гласные и улыбался, замечая за окном приплюснутые носы мальчишек; гордость распирала меня, как же, я был в компании таких недоступных для бедной сельской детворы людей, отблески славы таинственного латиноамериканца и капитана, с шеи которого еще не сошел загар тропиков, ложились и на меня.