Слева стояла ОHА. Моя любовь до гроба. Если говорить честно, то ничего примечательного в ней не было. Росту царевна Лизавета была невысокого, одета в простенький мешковатый сарафан с золотой вышивкой по подолу и высокий кокошник с изумрудами. Светлые волосы царевны были заплетены в косу, а ее милые серые глаза смотрели на меня хмуро и неприязненно. Тем не менее мое сердце подпрыгнуло к горлу и затрепетало как раненая птица, а Одамно зашептал неодобрительно: - Вот ж бой-баба, ты только посмотри, Васька! Взгляд - как из лука целится, а руки... Вась, ты на руки глянь! Hебось на Топтыгина с одним ножом ходит! Да, конечно. Он был полностью прав, мой честный и неподкупный друг Одамно! Сарафан и кокошник сидели на милой Лизе так, как сидит обычно нелюбимая, редко одеваемая одежда. Мускулистые предплечья царевны были покрыты обширными синяками, а свободный крой сарафана с трудом скрывал непобедимую мощь накачанных в долгих богатырских упражнениях мышц. Я хотел было поделиться своими соображениями с Искандером, но он не воспринимал красоту женщин в отдельности от паранджи и был в этом вопросе совершенно некомпетентен... - А, женишок! - хмыкнул царь. - Как же, ждали, ждали вас... Лизка, зараза, не горбись! Пожалте к нашим щедротам. Царь переложил скипетр и державу в правую руку, а левой дал своему советнику подзатыльника: - Слышь, Юрка! - Ась, Ваше Величество? - встрепенулся брат Милославского. - Как у нас там с политесом продуктовым? - Все готово. Федот с утра плакался: не сезон, не сезон... а поди ж ты! Полные кошелки снеди нанес - только повернись. - Лады! - просиял Угрожающий. - А нянька? - В остроге со вчерашнего дня сидит. Иван Васильевич переложил скипетр и державу в левую руку, и Милославский торопливо распорядился: - Столы! Столы вносите! - Лады! - опять повторил царь.