А олень в обличье девы пошёл в пещеру к своему колдуну, с которым он подружился, и с дрожью в голосе спросил, можно ли ему оставаться девой до конца дней. Колдун, помня старое добро, дал ему власть оставаться девой обличьем, покуда трижды не изменит ей любовь. Если же не повезёт ей в любви три раза, то чтанет она оленем уже навсегда.

— Первым полюбил её поэт, вторым — менестрель, а третьим — рыцарь, и каждый, в свою очередь, обнаружив её истинную природу, бросал её. Да и кто может любить даму, которая по естеству — олень?

Долго слышались лишь тиканье часов да слабый шум фонтанных струй.

— Так что же потом, — спросил Писец, — когда любовь изменила ей в третий раз?

— Потом, когда любовь изменила ей в третий раз, — сказал Токо, — ей вернулось её истинное сердце.

Часы ни с того, ни с сего пробили семь.

— Сказал ли ты мне правду? — спросил Писец.

— Белый олень во времена моего батюшки не знал своего имени, потому что у диких зверей не бывает имён, и помнились ему лишь деревья и поля, и больше ничего, — ответил Токо.

— Как же рассказать мне всё это Клоду, самому гордому охотнику наших дней? — воскликнул Писец. — Молю тебя, Токо, усомнись в своих сомнениях и обнадежь нас своей надеждой, что эта Принцесса, быть может, настоящая.

Старик покашлял:

— Возможность, достоверность и надежда — кто в силах на весах их уравнять? Я знаю знаки, символы, симптомы бессчетных чар. Кругами колдовство ведётся.

Ни старик, ни молодой не заметили темной фигуры в дальнем углу мастерской: карлика Квондо, который незаметно пробрался внутрь и присел на корточки. Он смежил глаза, чтобы не выдать себя их сверканием, но не спал. Писец повернулся, не сказав ни слова, открыл тяжелую дверь и вышел.