Выслушав предложение офицера — переехать в форт Красная Горка и принять участие в восстании против рабочего Петрограда, — Павел Осипович глазами указал на свою забинтованную — тогда ещё в гипсе — руку, потрогал перебитую ключицу.

— Полагаю, инвалиды вам не нужны?

Офицер согласился, но, прощаясь, сказал, что борьба будет трудной и что Павел Осипович ещё успеет показать себя в боях с большевиками.

Это всё, что мог рассказать Павел Осипович чекистам. Получалось странно: сказать почти нечего, а вина большая. Приди он в ЧК сразу же после визита офицера, может быть, удалось бы предотвратить белогвардейский мятеж и не погибли бы те люди, о которых с такой болью говорили на митинге.

Павел Осипович был на митинге и там, в гуще возмущённой, разгневанной толпы, почувствовал всю тяжесть своей вины. С того же дня они с женой часто обсуждали один и тот же вопрос: идти ли в ЧК с запоздалым признанием или навсегда забыть об офицере и его предложении? Но забыть никак не удавалось. Чем больше говорили они об этом, тем отчётливее понимали, что мало признавать новую власть. Признаёшь — значит, открой перед ней душу и помогай всем, чем можешь.

Гриша и Яша в разговоры родителей, конечно, не вмешивались и не понимали, что их тревожит. Но одно часто повторяемое слово запомнилось им — ЧК. Короткое, пронзительное, привлекательно-жуткое, оно врезалось мальчишкам в память. Услышав его, они всякий раз чувствовали холодок страха и в то же время — любопытство.

Привыкшие по-военному точно, как приказ, выполнять просьбы родителей, братья тихо сидели в своей комнате. За дощатой переборкой слышались то нежный голос мамы, то суховатый и спокойный баритон отца. Отдельных слов разобрать было нельзя, но, когда мама или отец даже шёпотом произносили «Че-ка», эти два слога, как пули, пронизывали тонкую перегородку.