— Опять к нам, кажется! — удивился Яша.

Гриша присмотрелся к новым гостям. Как старший, он знал и слышал больше своего брата.

— Мама! А это не из чека?.. Говорят, там все в кожаной одежде.

Яша втянул голову в плечи. Глазёнки у него заблестели от любопытства и страха. А мама неуверенно шевельнула плечом и заспешила к отцу.

Они вошли в дом по-хозяйски — без стука. Толстяк заглянул в пустую кухню. Второй с погасшей папиросой в углу рта распахнул дверь детской.

— Сидеть — и ни шагу! — свирепо бросил он братьям и вдруг, смягчившись, как-то по-домашнему погрозил им пальцем: — Смотрите у меня!

Он плотно прикрыл за собой дверь и шагнул к Павлу Осиповичу, появившемуся из большой комнаты.

— Куратов?

— Да. Что вам угодно?

— Жена дома?

— В комнате, но какое…

Толстяк положил костистую руку на плечо Павла Осиповича и подтолкнул его к двери, из которой тот только что вышел.

Брезгливо сбросив с себя тяжёлую руку, Павел Осипович загородил собой вход в комнату. В эту минуту он пожалел, что пистолет, кортик остались в его каюте на корабле, и до боли сжал правый кулак.

Взглянув на побелевшие от напряжения пальцы кулака, человек с папиросой усмехнулся.

— Не надо… Вот бумага. — Он расправил перед глазами Павла Осиповича какой-то листок с печатным текстом, выплюнул намокшую папиросу и как выстрелил: — Чека!

Павел Осипович не успел прочитать бумагу, да он и не старался сделать это. Секунду поколебавшись, он открыл дверь, жестом предложил мужчинам войти за ним в комнату и сказал жене, стоявшей у окна с судорожно сцепленными перед грудью пальцами:

— Анна! Это…

— Я всё слышала, Павел.

Толстяк придвинул стул к двери и сел — он не любил стоять. Второй раскурил новую папиросу, жадно затянулся, спросил сквозь дымовую завесу:

— Родственники в Петрограде имеются?.. Рекомендую не врать!