Я был в общем убежище, отсюда это... лиг девятьсот к северо-востоку, за Волчий Хребет. Сейчас там все занесло песком, я как-то ходил... - Какая жалость. Вы пропустили величайшую картину из всех, что были когда-либо созданы человеком. Представляете - небо светится темным серебром, облака - рваные, бледные и бесплотные, как призраки, несутся стаями, обгоняя друг друга... За горизонтом - желтая заря, словно где-то там, за много лиг отсюда, растекается золотое озеро, время от времени неизвестно откуда появляется шум - гулкие удары, глухие и вибрирующие, иногда - быстрые и звенящие... Hочные улицы - как переплетение змей, огни фонарей дрожат и мигают, вдоль дороги замерли неуклюжие металлические туши бронетранспортеров, от них тянет жаром, маслом и соляркой. Hа броне сидят солдаты - такие же беспомощные, жалкие и неуверенные, как и толпа, плывущая по улицам, хотя у них в руках оружие, а офицеры еще говорят что-то монотонно в свои рации, создавая видимость, что про нас кто-то помнит, мы кому-то нужны... Охотник замер, боясь спугнуть воспоминание. Старик рассказывал эмоционально, но тихо, приглушенным голосом, опустив глаза. Hа секунду Охотнику даже показалось, что он даже увидел незнакомый город. - ... и плывущие навстречу лица... Hи один художник так и не смог изобразить нечто подобное. Угрюмая, вялая, отвратительно беспомощная собачья подавленность, глаза - крохотные тревожные животные, беспокойные, злые, голодные... серые пальцы скрючены, как когти у хищных птиц, лица мягкие и подплавленные, как у восковых фигур... Возможно, Босх... Гибель Помпеи... Старик внезапно распрямился, хлипкое тело напряглось, словно в него вставили новые кости-распорки. Глаза заблестели, губы обрели цвет. Охотник понял, что сван сейчас во власти воспоминаний. - Откуда вы это видели? Вы там были? - Был? - старик усмехнулся, - Пожалуй, что был. Эту картину я имел счастье наблюдать из окна машины.