В простой полотняной рубахе, почти в рубище, он сидел на голой земле, сложив под себя ноги, с босыми ступнями, и не двигался, словно был белыми и странным отражением монолита. Таким же угрюмым, старым, берегущим последние капли жизни. Подле него на земле лежало теплое кашемировое пальто, и клетчатой шерстяной шарф, а рядом - роговые очки с перетянутой изолентой дужкой. Смотрелись странно, но эти вещи напоминали о том, что этот человек не всегда был таким, тогда, когда он жил в большом городе, маясь от шума машин и слепящего света ртутных ламп по ночам. Иногда он с тоской оглядывался на эти предметы, такие простые и уютные, бытовые спутники жизни, он вздыхал, и тогда чувствовал леденящие укусы ветра пробивавшегося крохотными льдинками сквозь тонкую ткань. Старик вздыхал, качал слегка головой перехваченной тонким кожаным ремешком, но поделать ничего было нельзя. Он был главным, и ему сказали явиться вот так. В одной тонкой рубахе. Ему гарантировали, что в ближайшие три часа он не умрет. И он им верил, с удивлением, однако, чувствуя, что не почти не ощущает холода. Он не боялся. И ждал. Бор вокруг был молчалив и, глянув туда, ты не боялся увидеть горящие рубином и золотом глаза. Как же, при взгляде на эту монолитную древесную стену возникало четкое ощущение, что никакой жизни там нет и быть не может. Темное царство воплощенной гибели, холода мрака, когда ты должен бояться за убегающее из груди тепло, а не шипастой твари, что может прыгнуть на затылок. Однако в темноте послышался шум. Оглушительно треснула ломкая ветка под чьей-то неосторожной ступней, и в прожекторе лунного света обрисовался человек. Был он молод, с бледным испуганным лицом, говорившем о том, какие страхи пришлось пережить пришельцу в походе между черных, мерзлых стволов. Одет в вытертые джинсы, дешевую кожаную куртку, и разхоженные матерчатые кроссовки, тонкие и зябкие, как нельзя более не подходящие к концу октября.