а спине у прибывшего болтался рюкзак, когда то яркий, оранжевый. А сейчас в ледяном лунном свете казавшемся серым, бесцветным. Рюкзак тоже был потертый, потерявший контуры до полной бесформенности, и судя по тому как человек его нес, почти пустой. Пришелец остановился, зябко ежась, правый рукав куртки распорот об острый сучок, затем увидел старика, неподвижно сидящего у камней, и с вопросом посмотрел на него. Впрочем, была во взгляде его и некая доля странной надежды. Старик кивнул, не сказав не слова, и прибывший, сел, подложив под себя старый рюкзак, может быть для тепла. Хотя какое тепло могло долго задерживаться в этом мертвом краю. Тоже уставился на монолиты, горько, и спокойно, без доли неверия, как бывает у нас во сне. Снова хрустнуло. Из леса, но совсем с другой стороны явился еще один. Этот был постарше, лет тридцать с короткой бородой, и очками с толстыми стеклами. Волосы у него свисали длинными и слипшимися прядями, а сам он тяжело дышал и покачивался, испуганно лапая тяжелый гладкий дипломат, что выпускались в стране лет тридцать назад. Грубый, с острыми углами. Он мотнул головой увидев старика, затем его взгляд перескочил на прибывшего раньше, и он резво направился к нему. Тоже сел, чуть в стороне, молча, кинул взгляд на главный монолит, опустил голову, застыл, глядя теперь мерзлую землю. еподвижный, сгорбленный силуэт. Старик смотрел как они появляются, один за другим, с разных сторон. Кто не слышно, крадучись, кто топая и отдуваясь, кто с руганью ломающий хрупкие леденелые ветки. Они шли сюда, появлялись на поляне, испуганно смотрели на монолит, гробовой плитой нависшей над всеми, затем их взгляд перескакивал на старика, а потом на кучку людей неподалеку. Они, прижимаясь к земле, тихо шли к уже пришедшим. Рассаживались, уже молча, и сдерживая дыхание, замирали на глазах, каменели. Они были совсем разные, но у каждого имелась одна роднящая их черта. а лицах прибывших явно отпечаталось обреченность, и слабое, затухающее неприятие происходящего.