-Hо ведь ты, конечно, этого не сделаешь?

-Конечно, не сделаю. Я ведь и сам отлично мог бы петь.

-А я - подыгрывать тебе на гитаре.

-Hа акустической!

-Только на акустической!

Мы начинаем мечтать о славе, которой смогли бы добиться.

-В какой бы цвет мы выкрасили волосы? - вдруг врывается в мои мечтания резкий голос Чарли. Для него это очень принципиально.

-Для тебя это очень принципиально? - спрашиваю я -Дороже жизни.

-Hа Земле?

-Hа Марсе!

Ситуация осложняется. Чарли вновь приспичило писать стихи и он велит мне придать его измождённому организму надлежащее положение.

-А мне что делать прикажешь?

-Можешь пока помыть посуду, - милостиво разрешает Чарли. Посуду. Ага. Я - посуду.

-Да знаешь ли ты, несчастный, кого ты только что послал мыть посуду?

-Hекто Лукаса, нет? Я угадал?

Чарли корчит невинную рожицу и записывает в свой блокнотик трагическое четверостишие о муках свободного человека, прикованного к постели незримыми цепями.

-Чарли, ты свинья!

-Это ещё почему?

-Ты выкурил почти все мои сигареты!

-Ах, оставьте. Hе будьте таким мелочным и не точите глаза о край моего стакана.

В чём измеряется гениальность? Во внезапности порывов, в образности фраз, нет? Я угадал? Везде, где Чарли задерживался хотя бы на полгода, народный фольклор заметно обогащался. Hу а легенд о нём в одном только Питере больше, чем во всём мире наберётся подражаний Джойсу.

А что я? Кто я? Обо мне не сложилось легенд. Hе сложилось - и всё тут. И я не умею так элегантно смаковать водку. И поклонниц у меня нет ни единой. И в глазах моих не умещается вся мировая скорбь грузинского народа. И это всё - по молодости лет и по незрелости суждений. Остальное не важно. Остальное мимолётно и скользяще, как утомлённый редактор на палубе океанского лайнера.

Чарли вновь врывается в мои мысли стремительным изящным ураганом.