Итак, генсеки. Все, как один, коммунисты до мозга костей. Волк не вынес бы этого. Значит, ему опять повезло. Вовремя умер. А то сидеть бы ему в лагере, да и то в лучшем случае, и не один десяток годков...

И каждый генсек все норовил сделать по своему. Может и от чистого сердца, кто знает. И "жить стало лучше, жить стало веселее"; и "кукуруза - царица полей"; и "...гм...гм...миру...мир..."; и многого другого наслушался Иван по радио и телевидению после. Сталина Иван почти не помнил, Хрущева помнил, и даже как-то любил, а при Брежневе зажил взрослой сознательной жизнью. Коммунизм все никак не строился на родине Ивана, а все больше свинство распростанялось среди сограждан. Каджый греб под себя. Чем больше, тем лучше. Как будто завтра грести уже будет нечего. Как будто если сосед нагребет больше, то это позор на всю жизнь. Как будто после нас хоть потоп. Хоть трава не расти. Какой-то мерзостью веяло от того времени. Все гребли под себя. И мужчины, и женщины. А те, кто не мог, надрывались от криков в очередях за государственным, по дешовке. А те, кто не надрывался, либо ходили в джинсе, как американские хиппии, но с деньгами и наглыми глазами, либо питались кефиром, портвейном; наряжались в дырявые, как у Арлекино, трико, писали стишки, гнусненько антисоветничали в прокуренных кухоньках, наживали гастрит и язву желудка, мастурбировали под водочку.

В детстве недоедая, к зрелости Иван растолстел. В детстве он был октябреноком, потом пионером, и именно к тому времени относится событие первого рассматривания им своего кривого кинжала. Он лежал в его вещах, старательно отчищенный четырнадцать лет тому назад добрыми людьми от бурого налета. Иван вытащил его из ножен. Удивился, как это легко. Рассмотрел. Некрасивый. Острый. Иван попробовал лезвие на листке бумаги прошло как свозь воздух. "Интересно, убивали им человека ? - подумал Иван, - Интересно, лекго ли это ?"

Но все же он отнесся к нему с должным уважением. Дворянские гены дали себя знать.