И лишь временным помутнением рассудка, или пьяной блажью, или кратковременным действием дворянских ген можно было бы объяснить поход Ивана Михалыча Баронова душным июльским вечером одна тысяча девятьсот шестьдесят девятого года по Ялтинским улицам. По тем, где бродили простолюдины, где "дикари"-путешественники спали на тротуарах и газонах на картонных каробках, где грязные хиппи пили портвейн и тут же занимались любовью, где как-то существовал и и по-своему развлекался простой советский народ, которому, как говорится, слава.

Внимание Ивана Михалыча привлекла, приковала к себе красивая проститутка. В том, что она являлась таковой, Иван не сомневался. Глаз у него был наметан, как у видавшего виды сутенера. Он подозвал ее.

- Веди к себе, - приказал он.

- Не могу ! - запротестовала девушка, - у меня мать, сестра...

- Веди ! - властно повторил Иван.

Она увидела у него депутатский значок. И еще какой-то. Что делать бедной женщине ? Пришлось вести. Мать, конечно, была шокирована. Убежала с сестрой на кухню, закрылась там. Девушка провела его в "зал", единственное помещение кроме кухни. Там был диван, на окне - герани, на стенах - какие-то невнятные фотографии. "Мещанство," - брезгиво оценил Иван. Он пользовал девушку по пьяному долго, все никак не мог кончить. Наконец, совсем уж потный, кончил, отвалился от нее. Но остаться здесь она ему все же не дала - выгнала на улицу. Странно, но бывший недавно грозным и грубым, Иван сейчас вдруг стал очень сговоричив, и покорно покинул жилплощадь. Предварительно она выгребла все деньги из его пиджака и брюк, но не тронула ни одну из книжек, хотя и раскрыла одну: "Баронов Иван Михайлович, член КПСС с такого-то года. Личная подпись".

Как только он ушел, мать набросилась на нее с матом, мол тварь, блядь, да как ты могла, здесь, да еще с таким уродом !... Но она показала ей деньги; мало помалу мать успокоилась. Жизнь в квартирке вернулась в прежнее русло.