— Что? Я не понял. Куклы танцуют вальс, и я засмотрелся… Ты говорила что-то?

— Не важно. — Она распахнула куртку. Я увидел решеточку ребер, острые маленькие груди с темными сосками и выступающие косточки грудины. Очень худая. — Пойдём ко мне. Я покажу тебе кое-что.

— Куда?

— Это недалеко. Тут совсем недалеко…

Она потянула меня за руку. В её худых и длинных пальцах обнаружилась неожиданная сила, и я ей подчинился.

На прощание бармен и куклы махнули нам рукой.

Шли мы действительно недолго. И словно бы не шли, а пробирались. Воздух был такой липкий, как если бы мы двигались через патоку, через мёд, собранный золотистыми пчёлами. Слышно было, как они гудят над нами.

Я помню людей, которые гладили тело мертвой собаки, облизывали пальцы, дрожа от сладострастия, ещё других людей, с крыльями, которые трогали свои гладкие тела без всяких признаков пола, кто-то кинулся на меня, крича: «Задыхаюсь! Я задыхаюсь!», но его слова потонули в липкой патоке, я видел, как желтая жидкость, не торопясь, заливается ему в рот. Потом моя спутница что-то сказала, и я очнулся у старого покосившегося деревянного дома. На втором этаже горел свет.

— Мы пришли, — сказала она.

— Что здесь?

— Тут живу я и мои родители, — она толкнула створки двери. Те открылись бесшумно, плотно стукнувшись обо что-то мягкое.

Вонючая лестница легла нам под ноги. По углам, как тени, шарахались кошки.

— Зачем мы здесь? — спросил я у двери, плохо обитой дерматином. Из щелей торчали клочья ваты, колыхаясь на сквозняке, как бельё на верёвке тёмной ночью.

— Тише, — прошептала она. — Я не стану запирать дверь. Только не открывай её полностью, тогда не заскрипит, Понимаешь? Не шуми только. Зайдешь потом… Ты увидишь всё сам, — и она ускользнула.

Я остался ждать на лестнице с кошками. Их мерцающие рубиновым светом глаза то и дело упирались в меня, чувствовалось, как они исследуют меня, рассматривают, принюхиваются. Я привалился к стене и закрыл глаза. Из-за двери доносились громкие звуки работающего телевизора.