А на вопрос, оставленный без ответа отцом, пришлось отвечать сыну Петруше. Только выбирать ему пришлось не между государем и государыней, как отцу, а между государыней и беглым каторжником, объявившим себя государем. И отвечать на вопрос Петруше приходится не в благословенном одиночестве, имея для размышлений долгие часы и дни, а прямо в глаза Пугачеву. "Или ты не веришь, что я великий государь? Отвечай прямо".

Казалось бы, ответить можно только "да" или "нет". Уклониться некуда. Петруша колеблется. Пугачев мрачно ждет ответа. И вдруг недоросль в офицерском мундире перестает быть самим собой. Он становится русским человеком вообще, нацией, сосредоточившейся в одном человеке. Hа страшный, смертоносный вопрос он отвечает с предельной правдивостью и одновременно с запредельным лукавством: "Слушай, скажу тебе всю правду. Рассуди, могу ли я признать в тебе государя? Ты человек смышленый, ты сам увидел бы, что я лукавствую." Опасный разговор офицера и царя (или офицера и бунтовщика) превращается в безопасную беседу взаиморасположенных частных лиц.

Сберегается жизнь, сберегается честь. И одновременно решается судьба. Петр Гринев навсегда превращается в частного человека, непригодного для государственной службы. Почему? Да потому что в Следственной комиссии, учрежденной по делу Пугачева, ему будет совершенно нечего ответить на три вопроса, сделанных "молодым гвардейским капитаном очень приятной наружности": "Каким образом дворянин и офицер один пощажен самозванцем, между тем как все его товарищи злодейски умерщвлены? Каким образом этот самый офицер и дворянин дружески пирует с бунтовщиками, принимает от главного злодея подарки, шубу, лошадь и полтину денег? Отчего произошла такая странная дружба и на чем она основана?.."

Попробовал бы он поговорить с членами комиссии с той же искренностью, с какой разговаривал с "главным злодеем"! Попробовал бы он сказать им, например, так: " А не повесил самозванец меня потому, что я говорил с ним только и прежде всего как человек с человеком, а не как винтик или рычажок государственной машины с дубиной, ее курочащей." Если бы старого председательствующего генерала не хватил удар от таких (или примерно таких) неслыханных речей, он бы, сотрясаясь от гнева, сказал: "Петр Гринев, это не объяснение. Это издевательство." И был бы прав.