Она была хорошенькая, впрочем, почти все девушки кажутся мне хорошенькими, так что не мне судить. Вы бы не назвали ее красивой, потому что она была коренастенькая и суровая на вид; но мне думается, что она была хорошенькой, только не всякому дано было это заметить, потому что и она не всякого замечала. Но на этот раз так уж получилось, что я это заметил, потому что она заметила меня. Не могла не заметить. С моего ранца, который промок насквозь, капало прямо ей на колени. Я передвинул его, чтобы капало на мои, и сказал:

— Извини. Всего лишь сильнейшее артериальное кровотечение. Сейчас пройдет.

Вот это уж действительно было странно — я и вдруг заговорил! Ну, промямлил бы как обычно: «Извини», передвинул ранец — и все, точка. Видно, тошно было мне от самого себя, от чувства вины за машину, и от ярости, и от одиночества, и от мысли о том, что быть семнадцатилетним ничуть не лучше, а может быть, даже хуже, чем шестнадцатилетним, и все в том же духе, так что выбился я из привычной колеи. Захотелось как- то отойти от всего этого, ну хоть незнакомую девушку посмешить. А может быть, было в ней самой что-то такое, что заставило меня заговорить, вернее, сделало для меня возможным заговорить с нею. Или, когда встречаешь человека, с которым суждено встретиться, ты это неосознанно чувствуешь?..

Она рассмеялась искренне, удивленно и радостно. А я продолжал:

— В результате кровотечения из тазобедренной артерии это наступает… запамятовал, через сколько секунд: то ли через семь, то ли через пятнадцать.

— Что наступает?

— Смерть от потери крови. Гыр-гыр-гррых! — и я свалился на сиденье автобуса и тихо «скончался». Потом сел и сказал: — Да, воротник мой промок насквозь, словно льдину за пазуху положили.

— У тебя же волосы мокрые, с них и капает тебе на воротник.