И вот этого я не вынес бы. Я не знал, что я собою представляю, но знал совершенно точно, что на роль какого-нибудь шпунтика при машине не гожусь. Потому что я был человеком, который ходит в школу пешком (кратчайшим путем — 2,7 мили), которому нравится ходить пешком и который искренне любит улицы своего городка. Любит его тротуары, дома, любит рассматривать прохожих, а не стоп-огни на багажнике впереди идущего автомобиля.

Словом, именно на поездках в школу я подвел черту. Я старался все сделать так, чтобы ее не заметили: в субботу я возил на своей машине в магазины маму, сам предложил родителям вывезти их в воскресенье на «своей новой машине» за город. Но в понедельник вечером отец обнаружил эту «черту»: «Разве ты не на машине ездил в школу? Почему?»

И вот во вторник я ехал в автобусе и изнывал от сознания собственной вины. Я даже не шел пешком — и это после того, как втолковал им, что люблю ходить пешком, что, по мнению докторов, это лучшее упражнение для укрепления всего организма. Я ехал автобусом. За двадцать пять центов. А машина стоимостью в три тысячи долларов стояла в это время на приколе прямо перед нашим домом, где я должен был сойти с автобуса.

Я выглянул в окно — такой ли уж сильный дождь на улице, что нельзя идти пешком. Лило так, что казалось, в окна автобуса вставлены рифленые стекла. Но и это не облегчило мне душу. Я представлял себе, как вечером отец спросит: «Ты на машине ехал в школу? Нет? Почему?»

От этой мысли меня передернуло, и тут я заметил, что рядом со мной у окна сидит девочка из нашей школы. Я сказал ей:

— Привет!

— Привет, — ответила она, а мне захотелось, чтобы рядом сидел кто-нибудь совсем незнакомый, чтобы можно было не обращать на него внимания.

Филды поселились на нашей улице, в двух кварталах от нашего дома года два назад, и мы с Натали какое-то время учились в одном классе. У нее были длинные темные волосы, держалась она тихоней — пройдешь мимо и не заметишь, — и она вроде бы занималась музыкой, — это, пожалуй, все, что я знал тогда о Натали Филд.