Всем хороша была Вика, шелковистая смуглая змея, и все же когда случалось ей оказаться рядом со спокойной светлой Дашей, сразу же делалось ясно, уже беспристрастно ясно, что заезжая соблазнительница во всем ей проигрывает. Чего-то не доставало в ней, может, той самой тонколедяной скромности, что не позволяла Дашеньке не только броситься ему на шею, но даже и хоть словом, хоть взглядом намекнуть на такую возможность. И еще - ума недоставало сладкой леденечной Вике, банального ума. Стервой - и той она не умела быть, перегибала палку в истериках и скандалах, не чувствовала той тонкой грани, когда мужчина еще твой, униженный и распятый, но все равно твой, и - уже что-то оборвано, лопнул под ударами хлестких слов поводок.

И гадали-не догадывались мы, почему же не выбирает он, уже устав от Викиной скандальной дурости, которая уже начала компенсировать ее сладкие поцелуи, на которые она не скупилась, Дашу, молчаливую верную Дашу, которая тихо и уверенно любила его уже все лето - а лето тогда нам казалось годом, столетием. И гадали-загадывали: "Ах, да вот будь я мужчиной...". А потом под внимательным взглядом украдкой на ту, которой непременно следовало бы отдать свое потенциальное мужское сердце, угадывалось со странным пониманием: нет, так было бы, будь я женщиной в мужском теле.

А вот будь я и вправду мужчиной - выбрал бы кого угодно: восточную тонкоголосую танцовщицу Полину, странную и пряную, как аравийская приправа; простоватую, круглолицую и длинноногую Катьку, которая была понятна и мила; инопланетную, непонятную, томную кошачеглазую Юлю, в которой уже проступали черты будущей преуспевающей фотомодели; в конце концов толстую разбитную Ленку, которая хоть и была пошла и груба, умела говорить с мужчинами на их языке... да кого угодно выбрал бы, только не тургеневсую Дашу, ибо угадывалось *нечто* в этих твердоватых губах, посадке шеи, излишне строго заплетенной косе, льдистом отблеске серых глаз. Hечто безнадежное, не дающееся ни на миг в руки. А платоничность тогда нам была непонятна и смешна.