Я стоял у подножия холма, что бугрится у поворота из Кирпичей на Окольное. Сам холм был невелик, и весь порос зелёной живой травой; наверху стояло раскидистое дерево, а у корней дерева лежал белый камень с глубокой извилистой трещиной.

Часто бывает - смотришь на какую-нибудь совершенно незначительную вещь, и вдруг чувствуешь, как жизнь извивается в твоих руках или открывает перед тобой невеликую, но важную тайну. В тот момент, когда я стоял перед холмом, и случилось какое-то чудо - налетел ветер, зашелестели листья, и я понял, что это дерево не состарится и не умрёт, когда я совсем уже вырасту и (тут меня дёрнуло - ни о чём подобном я раньше не помышлял) кто его знает, уеду из посёлка.

Дерево и камень. Я не умею определять возраст деревьев, и не умею заставить камни говорить со мной. Я сел на корточки перед большим толстым корнем и пальцем начал рыхлить землю. Кора успела стать золотой, а потом багряной, а я так и не узнал, как далеко уходит этот корень. В этом было какое-то могущество, несравнимое с могуществом бульдозера, который сносил старые срубы на самом краю Окольного и мощь, несравнимая с силой и гордостью рабочих, возводивших из кирпичей и досок четыре стены и крышу стандартных двухэтажных домиков.

Я никогда не был на море, и всё мое знание о нём исчерпывается морскими рассказами разных авторов - большей частью тоже никогда не покидавших своей комнаты, и придумывавших солёные брызги из кровавой соли обкусанных губ, но в тот момент кора дуба (будем считать его дубом) казалась мне морем - вздыбленным и непокорным, но застывшим алой полоской в призрачно-чёрной бухте.

Hеожиданно мне захотелось увидеть каждый листочек - я поднял голову, и обнаружил, что крона прострелена насквозь звёздами, и масляный серп плывёт по небу; легко видеть, что быстро стемнело.