Бабушка Ульяна не шевельнулась, только пристально посмотрела на деда.

— Ребят… куча, — медленно повторила она, не отводя строгого взгляда от дедовых глаз. — Вот через эту кучу и не пропадёшь, дед. Не пропадёшь! — повторила она торжественно. — Нельзя нам пропадать. Их спасать будешь и через них сам спасёшься.

Дед Никита сидел неподвижно. Потом, не глядя, нащупал в земле свой кочедык с налипшей землёй, сунул его в карман.

— Ну, на перекидку так на перекидку, — проворчал он и махнул рукой.

Бабушка Ульяна приподнялась было, но вдруг так и застыла, стоя на коленях и прислушиваясь. Тихий, но внятный свист раздался со стороны улицы. Ещё и ещё…

Мальчики вскочили, но сквозь стену конопли ничего не было видно.

— Идём! — прошептал Федоска.

— Тихонько, — предупредила бабушка Ульяна, но мальчики уже исчезли.

Свист повторился. Федоска, шедший впереди, остановился.

— Николай, — прошептал он. — Николай это, дяди Егора сын!

А Саша уже выскочил на открытое место и бежал, опережая Федоску, изо всех сил стараясь добежать первым. Он не знал Николая и не успел о нём ничего услышать за единственный день, проведённый в Малинке. Но Федоска знал его, это был свой, малинкинский, и потому сейчас родной, близкий человек.

— Николай! — закричал Саша, подбегая к нему, но тут же замолчал и остановился: лоб Николая был перевязан окровавленной тряпкой, левая рука тоже, рубашка на груди разорвана, и сам он так взглянул на Сашу, что тот опустил протянутые руки.

— Груня где? Ну… — спросил Николай.

Федоска, подбежавший к нему вместе с Сашей, потупился и отвернулся.

— Ну… — Николай шагнул ближе.

— Где ж ей быть? — с трудом вымолвил Федоска, не оборачиваясь. — Известно… где… Где все…

— Где все… — повторил Николай, точно не сразу понял. Потом повернулся и пошёл назад, к лесу.

— Николай! — крикнул с отчаянием Саша и, догнав его, крепко схватил за руку. — Не уходи от нас. Останься!