— Или за двести? — даже не вслух, а про себя ляпнула Леська — возраст Медвяны был загадкой даже для древнего как мир деда Феофила, который знал всех, все и вся.

— Может и за двести, — тут же ответила Медвяна. — Кто их считал, года… А нашто их считать? Травушки какой по стебелечку в какой отвар — вот тут счет нужен, сколько томить над паром аль как заваривать — тут тоже без счету никак… А года… Нашто они… — то ли Леське говорила, то ли себе, подхватывая из печи закопченный низкий кувшин. Тяжело бухнула его на выскобленную столешницу, хищно потянула носом. — Везучая ты, девка. В самый раз зашла! Еще бы часок — перестоялись бы травки!

— Так вы и вправду знали, что я…

Медвяна глянула без улыбки:

— Вправду. А про двести годков… Может, тоже вправду. Оно тебе знать пока не велено.

И сразу, без околичностей, попутно выкладывая на край стола чистое полотенце:

— Значит, не пришел к тебе снова Бер-батюшка… И у Камня ждала, и на Светень-озере… И кликала, и обижалась… А его нет и нет… А сердце зовет, да?

Леська молча кивнула.

Медвяна сухими пальцами приподняла ее подбородок, вгляделась. Леська дрогнула, но взгляд выдержала. Бабка пожевала губами, медленно провела рукой над головой девушки. Потом еще раз, еще. Наконец, решительно кивнула и проворчала под нос:

— Значит, так и быть тому. Все одно ведь не утерпишь, на тайные тропы полезешь, лучше уж со мной…

У Леськи хватило ума смолчать. Про тайные тропки, что в судьбу, в человечье «завтра» ведут, даже Черные Скитники говорили шепотом да с оглядкой — ступить туда вроде как и можно, однако назад в своем уме и здравии ох мало кто возвращался!

Эхом отозвалась на мысли Медвяна:

— Еленьица вот тоже полезла. Говорила дурехе, что в омут спотыкнется: а она все смехом да смехом — мол, любовь выведет. Вывела… Люби теперь хто хошь…