Он заколебался, но тут заметил стеклодува Паппиона, который стоял немного в стороне от других Зеленых один среди пустого пространства. Он плакал, слезы стекали на его бороду. Фотий, под влиянием совершенно неожиданного чувства, подошел к нему. Паппион увидел его и вытер глаза. Не произнеся ни слова, оба они бок о бок вышли на обширное пространство ипподрома. Божественное солнце поднялось из-за лесов и полей к востоку от тройных стен Сарантия, и день начался.

Плавт Бонос никогда не стремился стать сенатором. Это назначение, на сороковом году жизни, вызвало у него скорее раздражение, чем радость. Помимо всего прочего, существовал возмутительно устаревший закон, согласно которому сенаторы не имели права давать ссуду больше, чем под шесть процентов. Члены «фамилий» — семей аристократов, занесенных в особые Списки Империи, — имели право брать восемь процентов, а всем остальным, даже неверным и киндатам, дозволялось брать десять процентов. Эти цифры удваивались, разумеется, для морских предприятий, но только человек, одержимый демоном безумия, вложил бы деньги в путешествие купца под двенадцать процентов. Боноса едва ли можно было назвать безумцем, но в последнее время он готов был впасть в меланхолию.

Сенатор Сарантийской империи. Какая честь! Даже восторг жены раздражал его, настолько слабо она разбиралась в положении дел. Сенат делал то, что приказывал ему император или его советники, не меньше и, уж конечно, не больше. Сенат не обладал ни властью, ни законным престижем. Возможно, когда-то так и было, еще на западе, в самые первые дни после основания Родиаса, когда этот могучий город начал вырастать на холме и гордые, спокойные мужи — пускай они и были язычниками — обсуждали, как лучше всего обустроить государство. Но к тому времени, когда Родиас в Батиаре стал сердцем и очагом Империи, охватившей весь мир — это было четыреста лет тому назад! — его Сенат уже был послушным орудием императоров, живущих в многоярусном дворце у реки.